8 лет с телом сестры и девушки, запертые отцом на два десятилетия: что поразило ведущего Андрея Данилевича

Из первых уст о проекте "Расследование с Андреем Данилевичем" на SWEET.TV

— На SWEET.TV есть проекты для развлечения и отдыха, но "Расследование с Андреем Данилевичем" поднимает очень непростые темы. Почему для вас и платформы важно давать место таким историям?

— Я уверен, что настоящая роль медиа не ограничивается развлечениями. Да, люди приходят на платформу отдохнуть, переключиться, получить эмоции. Но есть человеческие истории, от которых нельзя отворачиваться, даже если они болезненные, страшные или неудобные. Из-за войны многие такие трагедии отошли на второй план, но никуда не исчезли. Напротив, сегодня я чувствую особенно большой общественный запрос на справедливость и возможность быть услышанными.

Важно и то, что true crime – это не просто жанр, вызывающий сильные эмоции. Это возможность через конкретную историю говорить о более широких проблемах: человеческое безразличие, домашнее насилие, злоупотребление властью, несовершенство системы правосудия, цену молчания.

Я благодарен SWEET.TV за возможность работать с таким материалом. Мне кажется, что современная платформа должна быть не только местом для просмотра контента, но и местом для важных общественных разговоров. Ведь качественный проект не обязательно должен оставлять человека в хорошем настроении. Иногда его задача — заставить задуматься, задать вопросы, посмотреть на привычные вещи иначе. И если после просмотра человек начинает внимательнее относиться к тем, кто рядом, или не проходит мимо чужой беды, значит, наша работа имеет смысл.

— Было ли в вашей практике расследование, после которого вы еще долго не могли прийти в себя? Что именно вас так поразило?

— Есть истории, которые невозможно воспринимать как журналистскую работу. В первую очередь это дела, где гибнут и страдают дети.

Мне вспоминается расследование гибели 11-летнего Родиона Сафонова в Днепре. Мы встречались с его близкими, воспроизводили последние часы жизни мальчика, пытались понять, как обычная детская прогулка могла закончиться убийством.

Когда ты слушаешь маму, перед тобой уже не уголовное дело и не очередная резонансная новость. Перед тобой жизнь семьи, в которой никогда больше ничего не будет, как раньше.

Или ужасная история из Одессы, где несовершеннолетняя мать вместе с сожителем, чтобы скрыть смерть ребенка, спрятали его в холодильнике. Как это стало возможным в нашем обществе? Иногда реальность настолько страшна, что в кино в нее просто не поверили бы.

Я отец троих детей. И в таких историях очень тяжело полностью отделить журналиста от отца. Такие истории не кончаются для меня, когда выключается камера. Ты можешь вернуться домой, заниматься обычными делами, общаться с близкими, но долго мысленно возвращаться к услышанному. Со временем я все больше убеждаюсь: наша задача — не соревноваться в том, какая история страшнее, а понять, что именно привело к трагедии и через нашу передачу сделать все от нас возможное, чтобы такие трагедии больше не повторялись.

— Случалось ли, что вы в начале работы над делом были убеждены в одном, а доказательства полностью перевернули ваше представление о том, кто преступник, а кто жертва?

— В журналистском расследовании есть одна очень опасная вещь — влюбиться в собственную версию событий. Когда ты заранее решил, кто виноват, а кто прав, и начинаешь искать только те факты, которые подтверждают твое убеждение.

Мы стараемся работать иначе. Особенно сложно это в историях, где есть несколько противоположных версий. Например, в выпуске "Изнасилованное детство. Книга воспоминаний" мы работали с очень чувствительными обвинениями в домогательствах, касающихся событий многолетней давности.

Когда человек рассказывает о пережитом много лет спустя, журналист должен одновременно делать две вещи: максимально внимательно и деликатно относиться к его показаниям и одновременно проверять факты, искать подтверждение, предоставлять возможность высказаться другой стороне.

Или, например, мы расследовали убийство 17-летней Анастасии в Киевской области в эпизоде "Убийство в собственной постели". Девушку нашли мертвой. Подозреваемый был задержан почти сразу, он признался в убийстве. Казалось бы, все ясно: есть подозреваемый, есть признание, есть версия следствия. Но именно видео этого признания вызвало у нашей команды первые сомнения в полноте картины преступления.

Мы начали воспроизводить события в ту ночь, разговаривать с людьми, которые могли знать важные обстоятельства. И чем глубже погружались в историю, тем больше возникал вопросов, на которые не отвечает основная версия следствия.

Мы не суд и не имеем права выносить приговоры. Но иногда в процессе работы появляются обстоятельства, заставляющие изменить акценты расследования, отказаться от первоначальных предположений или задать совсем другие вопросы. Худшее, что мы могли бы сделать, — подгонять реальность под заранее написанный сценарий.

— Какое дело оказалось страшнее любого сценария детективного фильма? Что в ней было такого, во что труднее всего поверить?

— Я назову историю, которая, мне кажется, действительно могла стать основой голливудского психологического триллера. Это "Капсула страха. Мумия". Представьте, женщина рассказывает, что восемь лет жила в одной квартире с телом своей умершей сестры. И это не вымышленный сюжет ужастика. Это история Зарины Майер из Константиновки.

В материалах нашего расследования есть ее рассказы о жизни в атмосфере постоянного страха, странном поведении матери, ночных событиях, которые ребенок не мог понять или объяснить. Когда Зарина впервые обратилась за помощью, даже человек с опытом следственной работы не мог сразу поверить, что все это происходило на самом деле.

Или другая история, которая меня поражает не меньше, – "Заложницы отца". Я давно знаю близнецов Инну и Лину Городищенко – героинь программы, которых отец почти 20 лет держал под замком в полуразрушенном доме, полностью отрезав их от общества, школы и внешнего мира. Для нашего расследования я поехал к ним в Полтавскую область. Мы провели вместе время и вернулись в дом, который почти двадцать лет был для них тюрьмой.

Меня особенно поразила одна простая вещь. Мы говорили о друзьях, общении, обычной жизни. И выяснилось, что у взрослых женщин фактически нет социального опыта, который большинство из нас получает еще в детстве. А еще больше – почти никто из соседей небольшого села не обратил внимание на фактическое исчезновение девушек.

— Бывало ли, что герой расследования отказывался говорить с вами, пытался скрыть правду или вел себя совсем не так, как вы ожидали?

— В расследовательской журналистике нужно быть готовым к тому, что далеко не все люди захотят говорить с тобой. И это не всегда означает, что они что-то скрывают. Человек может бояться огласки, переживать за собственную безопасность, не доверять журналистам или просто не иметь сил снова возвращаться к травматическим событиям.

Также часто такие ситуации возникают, когда мы пытаемся услышать человека, которого другие герои обвиняют в определенных действиях.

Очень показательный пример — расследование "120 жертв сталкера". К нам попали истории женщин, которые рассказывали о преследованиях, угрозах, психологическом давлении, вмешательстве в личную жизнь. Впоследствии выяснилось, что десятки женщин описывают очень схожие обстоятельства и связывают их с одним мужчиной.

Мы решили связаться с ним. Его зовут Виктор. Нам было важно услышать его версию, понять, как он объясняет обвинения более чем 120 женщин. Мы неоднократно звонили ему. Он отвечал на звонки, слушал вопросы, но молчал. Впоследствии опубликовал свое заявление в социальных сетях.

Конечно, отказ отвечать журналистам сам по себе не доказывает вины. Но для нас было принципиально важно показать, что мы пытались услышать и другую сторону. В этом же расследовании был еще один важный момент. Мы не просто записали показания женщин. В ходе общения обсуждали возможность их объединения для юридической защиты, привлечения адвокатов и дальнейших действий.

Для меня это пример того, что журналистика может не только привлекать внимание к проблеме, но и помогать людям перестать чувствовать себя одинокими перед ней.

— Приходилось ли вам сочувствовать человеку, подозреваемому или осужденному за тяжкое преступление? Если да, расскажите поподробнее.

— Я считаю, что журналист должен пытаться понять человека, даже если он совершил страшное преступление. Но, подчеркиваю, понять – не значит оправдать.

В нашем проекте есть, например, история, заставляющая очень непросто посмотреть на этот вопрос. Наш выпуск "По ту сторону подростка". В Киеве 16-летний парень убил своих родителей и восьмилетнего брата. Страшное преступление, которое трудно даже представить.

Но во время работы над расследованием мы встретились с его бабушкой Наталией Микитюк. Она потеряла дочь, зятя и младшего внука. А старший внук оказался за решеткой за убийство собственной семьи.

И вот эта женщина собирает для него посылку. Кладет теплые носки, чай, вещи, которые он просил. Ждет его телефонного звонка. Мне кажется, это одна из самых сложных человеческих историй, с которыми может столкнуться журналист.

Потому что перед тобой не просто осужденный за тройное убийство. Перед тобой еще и бабушка, которая, несмотря ни на что, продолжает любить внука. Мы также пообщались с самим осужденным парнем, чтобы услышать его версию событий и как он сам подвергался насилию в семье.

Значит ли это, что страшное преступление можно оправдать? Конечно, нет. Но такие истории заставляют задуматься о сложности человеческих чувств. О том, что любовь к близкому человеку иногда существует даже там, где, казалось бы, осталась только боль и ненависть.

Задача журналиста – не решать за зрителя, кому сочувствовать. А показать человека и обстоятельства настолько полно, насколько это возможно.

— Бывало ли, что при подготовке выпуска вы находили обстоятельства, которые не укладывались в официальную версию следствия? Как вы поступали в таких ситуациях?

— Именно для таких вопросов существует журналистское расследование. Мы часто работаем с делами, в которых существуют разные версии событий, а отдельные доказательства вызывают вопросы.

Один из примеров — наш выпуск "Тайна последнего дня". Это история гибели 14-летней Виктории на территории недостроя в Киеве. На первый взгляд все могло выглядеть как самоубийство. Но мать девушки не верит в такую версию и обратилась в наш проект с просьбой провести собственное расследование.

Мы начали искать очевидцев, восстанавливать события последних минут жизни Виктории. И выяснили, что находившиеся поблизости люди слышали ссору, крики. При этом свидетельства не давали однозначного ответа на вопрос, кто именно находился рядом с девушкой и что произошло прямо перед падением. Мы не можем на основании таких свидетельств заявить, что установили другую причину смерти. Но и игнорировать эти обстоятельства было бы неправильно.

Похожая профессиональная дилемма возникает, когда мы работаем с делами, в которых стороны по-разному оценивают доказательства. Например, в расследовании убийства Ирины Фарион мы обсуждали с юристами доказательную базу, аргументы обвинения и вопросы, которые ставит защита. Наша позиция проста: профессиональный журналист не должен становиться ни прокурором, ни адвокатом или поддаваться общественному давлению.

Мы должны проверять факты, задавать вопросы и четко отделять установленные обстоятельства от версий.

— Есть ли расследование, которое вы до сих пор хотели бы продолжить, потому что главные вопросы так и остались без ответов?

– Конечно, такие истории есть. И я бы прежде всего назвал дела, в которых семьи погибших до сих пор ищут ответы.

К примеру, это дело гибели пятилетнего Кирилла Тлявова, которое еще в 2019 году потрясло всю Украину. Мы приехали на место трагедии, воспроизводили обстоятельства, встречались с его бабушкой. Прошло много лет, а судебный процесс продолжался и сегодня. Для семьи это означает, что они снова и снова вынуждены переживать самый страшный день своей жизни.

Или история "В шаге от падения", где мы говорим о вероятном буллинге и трагедии подростка, заставившей его прыгнуть с многоэтажки.

Мне бы хотелось вернуться к таким историям не ради нового драматического сюжета, а чтобы задать очень конкретные вопросы. Установлены ли все обстоятельства? Получила ли семья ответы? Понесли ли ответственность виновные? Сделала ли система выводы?

Ведь расследование для журналиста может завершиться выходом программы. А для людей, о которых мы рассказываем, история продолжается. И я думаю, что наша ответственность перед героями не ограничивается датой премьеры на SWEET.TV.

— Что, по-вашему, зритель должен вынести из выпуска, кроме знания о конкретном деле? Хотите ли вы, чтобы эти истории помогали людям внимательнее относиться к собственной безопасности и происходящему рядом?

— Для меня это одна из важнейших целей проекта. Я не хочу, чтобы зритель после выпуска просто сказал: "Какой ужас!" – и забыл увиденное.

Вот мы рассказываем историю "120 жертв сталкера". Женщины говорят о преследовании, цифровом контроле, угрозах, использовании искусственного интеллекта для создания дипфейков. Это уже не только история конкретного дела. Это повод для общества поговорить о цифровой безопасности, личных границах, о том, почему потерпевшие часто боятся обращаться за помощью.

Или "Взрослые уроки английского". Бывшие ученицы языковой школы в Хмельницком рассказывают об обстоятельствах домогательств, которые, по их словам, они пережили в подростковом возрасте. Для родителей это очень серьезный сигнал: нужно не просто интересоваться оценками ребенка, а знать, с кем он общается, чувствует ли себя в безопасности или может доверить вам сложную историю.

А в деле "Заложницы отца" мы видим, к чему может привести многолетняя изоляция человека от мира. И возникает вопрос: достаточно ли мы внимательны к тому, что происходит рядом с нами?

Мне хочется, чтобы наши выпуски помогали людям распознавать опасность раньше, чем произойдет трагедия. Чтобы после просмотра человек не оставался один на один с чувством страха или бессилия. Она должна понимать: даже если мы не можем изменить прошлое, мы можем повлиять на будущее, сделать выводы, быть более внимательными к близким и не оставлять человека без поддержки, когда он в ней нуждается.

— Какой разговор вы вместе со SWEET.TV хотите начать в обществе через этот проект? О чем нам следует говорить чаще, даже если это сложно и неудобно?

— Мне кажется, что самый важный разговор, который мы можем начать, — это разговор об ответственности. Не только юридическое, но и человеческое, общественное. О том, как много зависит от наших решений, реакций и готовности не отворачиваться от проблемы, которая непосредственно нас не касается.

Мы должны чаще говорить о насилии, в частности домашнем, о преступлениях против детей, о безразличии, которое иногда позволяет трагедии длиться годами. О том, почему потерпевшие боятся говорить, почему общество порой скорее обвиняет жертву, чем пытается понять, что с ней произошло. И о том, почему люди, нуждающиеся в защите, не всегда могут его получить.

Есть и другая важная тема – доверие к правосудию и институтам. Общество имеет право задавать вопросы, требовать объяснений, прозрачности. Но в то же время мы должны научиться отличать обоснованную критику от бездоказательных обвинений, а проверенные факты от слухов и манипуляций.

Я бы хотел, чтобы "Расследования с Андреем Данилевичем" на SWEET.TV стали площадкой для такого разговора. Не для того, чтобы разделять людей на тех, кто все знает, и тех, кто ничего не понимает, а чтобы вместе искать ответы на сложные вопросы.

Мы не всегда можем изменить систему одним материалом. Но можем сделать проблему видимой, дать голос тем, кого не слышали, и помочь обществу перестать воспринимать определенные трагедии как нечто будничное. Иногда именно с этого начинаются положительные изменения в государстве. Посмотрите наши истории о ДТП на дорогах — "6 роковых секунд", "Роковая скорость" — как мы, как общество и государство, должны реагировать на ужасную смертность на дорогах? Или история "Голосеевского стрелка", которая актуализирует ряд критических вопросов относительно легального обращения и контроля оружия. И таких важных общественных вопросов много.

— Как работа над "Расследованиями с Андреем Данилевичем" изменила вас лично? Есть ли что-то, чего вы больше никогда не делаете или на что теперь смотрите совсем по-другому?

— Работа над проектом научила меня еще больше ценить простые вещи: доверие, близких людей, безопасность, возможность вернуться домой и обнять родных. Я также научился не спешить с выводами. За внешним благополучием иногда скрываются страшные трагедии, а за молчанием человека — годы страха, боли или убеждения, что ему никто не поможет.

И, конечно, я хочу поблагодарить свою команду и команду SWEET.TV, без которых наши общественно важные расследования не были бы возможны. У нас небольшой проект, но нам уже доверяют тысячи людей, и те, кто нуждается в помощи, и те, кто принимает решения. Несколько передач-расследований были сняты после обращений наших постоянных зрителей. Для меня это очень важно, когда есть такая обратная связь и мы можем помогать людям быть услышанными.